Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

я

(no subject)

*  *  *

Это тоже пройдёт, но сначала проймёт,
но сперва обожжёт до кости,
много времени это у нас не займёт
между первым-последним "прости".

Это будет играть после нас, не простив,
но забыв и ногой растерев,
принимая придуманный нами мотив
за напев, погребальный напев.

я

(no subject)

ТРАВИАТА

1

Я помню, я стоял перед окном
тяжёлого шестого отделенья
и видел парк - не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперёд:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берёт.


Как в ящике музЫка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у чёрного шиповника-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защёлкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворённый из осколков.


Вот эроса и голоса цена.
Я знал её, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал - виновата
больница, парк не парк в окне моём,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева приём
трехразовый, намёка никакого
на жизнь мою на много лет вперёд
я не нашёл. И вот она, голуба,
поёт и улыбаеттся беззубо
и чаевые, кланяясь, берёт.


2

Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, "житан" от слова "жито"
с каннабисом от слова "небеса",
и плоть мою вдохни, в неё зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из лёгких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот -
отцовский лоб и материнский рот -


лицо моё. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своём немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа её не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.


Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом - листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник - в крупный план войдёт рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.

(1996)
я

(no subject)

* * *
Тоскуя о родных местах
во сне невинном и глубоком,
Ми-22, российский птах,
пустыню измеряет оком.

Смущённый тенью на песке,
рукой железной жмёт гашетку
и зрит плывущей по реке
Оке рябиновую ветку.

Весь - ностальгический порыв,
весь нараспашку и наружу,
душой широкой воспарив,
он замечает рядом душу

той зыбкой тени на песке,
что без кинжала и нагана
летит, как мячик на шнурке
в руке небритого цыгана...

Когда бы старшая сестра
протёрла точные приборы,
вложила ветку в пасть костра,
а в гриф гитары переборы.

Коньки и санки. Чистый лёд.
Плотвой натянутая леска...
Слюну пускает вертолёт,
трепещет, словно занавеска,

и поворачивает вспять.
ведомый внутренним сигналом,
и продолжает сладко спать
перед военным трибуналом.

(1986)
летчик

Александр Верников

Памяти Дениса Новикова



Был Диня Новиков, такой поэт, —

Какого прежде не было и нет,

И больше уж не будет на Земле…

Поднять бы звон о нем, во благовест, в Кремле!

Но вместо всех колоколов родных святынь

Музыка ветра лишь: динь-динь…


отсюда
http://magazines.russ.ru/ural/2015/7/3vern.html
я

(no subject)

Цыганское лето


Гомон, жар, жаргон кофеен,
и бамбуковый навес
то ли по ветру развеян,
то ли сам собой исчез.
Сам собой... Умолкла самба,
приказала долго жить
музыкантам. Ну а сам-то
долго будешь сторожить
этот солнцем пропечённый
опустевший пятачок,
взад-вперёд, как кот учёный,
как цыганский тот смычок?..

Неотвязный гость восточный,
к нам из царской стороны
весть пришла с цыганской почтой -
"Кто по морю пёк блины?!
Кто такой отважный повар
разгулялся по морям?
Кто готовит тайный сговор,
потрафляя поварам?!
Лоботрясам и повесам,
фатам, фертам, сторожам,
что бамбуковым навесом
донимают горожан,
полагаю сей депешей
час на сборы - и домой.
Лето красное пропевший -
не имеет петь зимой!
У кого на брюках штрипки - 
тот опасный фармазон,
отыгравшийся на скрипке.
Всё. Закончился сезон".

Поварам и недобиткам,
чемоданам и подсумкам,
разместиться по кибиткам
сторожам и недоумкам
нелегко. Они от вилки
и ножа совсем отвыкли,
от порядка... Босоногая мулатка,
ни песчинки, ни кровинки,
вслед окликни...




(Осень 1989, София)
решетка

Белфаст

 Феликс Чечик прислал мне несколько радиоэссе Дениса, которые ему в Праге передал  Игорь Померанцев.  Все эти эссе войдут в книгу, посвященную Денису Новикову. Феликс, составитель готовящегося издания, любезно разрешил мне поместить одно из них в жж.


Белфаст

(Звучит песня Пола Маккартни) 

         Эта, посвящённая проблеме Ольстера, песня Пола Маккартни официально запрещенная в Великобритании: «Отдайте Ирландию ирландцам». Легко сказать, да трудно сделать: и в современном Белфасте, где я оказался волей случая, сие мнение бескомпромиссно отстаивает организация «OIB». «Рыцари оранжевого ордена», как  ещё их называют, непримиримые сыны англиканской церкви ежегодно устраивают торжественное шествие. И маршрут норовят проложить так, чтоб проходил он поближе к католическим районам – напомнить, кто на этой земле хозяин. А городские власти препятствуют, дабы не раздувать и без того полыхающий огонь.

Read more...Collapse )
perkele
  • lapsus

Денис Новиков, аудио


Эфир «Севооборота» 1992 года с Денисом Новиковым в студии [12 МБ] (взято отсюда)

Начинается передача с песни Владимира Высоцкого «О поэтах и кликушах» («С меня при цифре 37 в момент слетает хмель / Вот и сейчас как холодом подуло / Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль / И Маяковский лег виском на дуло»), а беседа с Денисом - следующим диалогом:

— Вы и по склонностям, и по роду занятий, и по возрасту в эту песню вписываетесь. Здесь Высоцкий пел о возрастном цензе, в котором истинный поэт свою жизнь должен закончить в 27-37, вы не дотягиваете еще до нижнего предела?
— Я не дотягиваю, я намерен еще некоторое время пожить.
— Вы не дама, я могу вас напрямки спросить, сколько вам лет?
— 24 года.


На пятой минуте пятидесятиминутной передачи Денис Новиков читает единственное за весь эфир стихотворение, тогда еще не имеющее названия и представленное как «стихотворение из нового цикла». Несколько лет спустя этот текст был включен в книгу «Караоке» в цикл стихотворений к Эмили Мортимер.

Для тех, у кого нет возможности скачивать большие объемы, вот эти полторы минуты отдельным файлом:

Усыпала платформу лузгой... [1,8 МБ]

Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрестною рифмой катрен.

Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.

То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель.
То бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.

Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.

Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.

Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
Smile

(no subject)

Не играй ты, военный оркестр,
медью воздуха не накаляй.
Пусть Георгий таскает свой крест,
да поможет ему Николай.
То он крест из бесчинства пропьет,
то он дедовский орден проест...
Это я не про русский народ.
Все в порядке, военный оркестр.
сама скромность

Рецензия на книгу Самопал (опубликовано в журнале "Знамя" №4 2000г.)

За здоровье постмодернизма

Д. Новиков. Самопал: Книга новых стихотворений. — СПб.: “Пушкинский фонд”, 1999. — 72 с.

Денис Новиков относится к тому редкому и счастливому числу поэтов, которых практически невозможно обвинить в подражании кому бы то ни было из предшественников или современников. Дело в том, что в основе его поэтического дара лежит огромная и самодовлеющая песенная традиция. Это поток, вовлекающий в себя всех, кто способен слышать и слушать. И единственная возможность слиться с ним — безукоризненный слух, которым наделена вся природа, но редко дающийся человеку. А петь, петь могут все.

Поэтому Дениса Новикова не поют. Это примерно то же, что играть на баяне “Weather Report”, о чем в недавнем прошлом пел Борис Гребенщиков. Признавая, что чуть ли не основным отличительным признаком народной песни является вариативность, тем не менее, крайне трудно согласиться с тем, что и песенный жанр подвержен эволюции. Не с точки зрения улучшения. Как будто бы ясно, что песни Исаковского не свидетельствуют о прогрессе по сравнению с песнями Блока, впрочем, как и бардовское творчество по отношению уже к самому Исаковскому. Просто песенная традиция в серьезной поэзии претерпела не менее серьезные изменения. Еще в 1932 году Цветаева, говоря о “вакантности блоковско-есенинского места” в России, безусловно, знала, что это место принадлежит ей. Но, как известно, усложненная партитура ее зрелой поэзии напрочь отвратила от нее композиторов. И случилось это потому, что песенный жанр у Цветаевой уже эмансипировался от музыкального сопровождения. Песни Цветаевой самодостаточны, им или вовсе не нужна музыка извне, или нужна музыка, равновеликая их внутреннему , от стиха идущему напеву.

Другими словами, жанр песни в современной поэзии избавлен от потребности сосуществовать с какой-либо мелодией, кроме заданной в нем изнутри. Это не значит, что на такие стихи нельзя написать музыку и исполнить их с эстрады или сцены. Можно, но для этого потребуются немалые усилия и со стороны поющего, и со стороны слушающего. И боюсь, что в результате этого грандиозного труда выйдет на свет очередной андеграунд, столь же доступный массовому сознанию, как и сами стихи. А тогда почему не оставить стихам стихово, а попсе попсово? Имеющий уши да слышит.

Это будет играть после нас,

не простив,но забыв и ногой растерев,
принимая придуманный нами мотив
за напев, погребальный напев.

Итак, песенная традиция, усвоенная культурой стиха, не могла и сама не усвоить стиховой культуры. Ей хочется петься, но петься так, как хочется ей. И Денис Новиков, действительно обладая подлинным песенным слухом, понял это уже тогда, когда дал своей предыдущей книге совсем не лирическое название “Караоке”. Это был вызов: вам хочется песен? Пожалуйста! Только музыку буду заказывать я. А поймете вы или переврете мой мотив — на то Божья воля.

А с песенным каноном Новиков знаком так, как дай Бог другому. Начиная с метрики и ритмики, с той самой нисходящей мелодической каденции, разрешающейся плачущей трехсложной клаузулой.

Положи меня спать
под сосной зелёной стилизованной.
Прикажи закопать
в этой только тобой не целованной.

Он то бросается в объятия кольцовского пятисложника, лишь завуалировав его под “есенинский” дольник (“если прожил я в полусне//и пути мои занесло”), то отдается неспешному течению “некрасовского” анапеста, растягивая дактилическое окончание (“ну при чем здесь завод винно-водочный”), то с блоковским отчаянием заводит четырехстопный ямб шарманки уличного романса.

Гори, зияй, забот не зная,
самодостаточная боль...

И еще, может быть, не меньше, а даже больше (пресловутый лотмановский “минус-прием”) о песне свидетельствует зияющее отсутствие хореев, тех самых, которых катастрофически боялся Блок.

Словарь Новикова предельно беден, сравнения просты. Почти нет метафор, зато вдоволь повторов, аллитераций. Поэт будто бы не говорит и не поет, а голосит, исторгая из себя радостную гадость бытия и качаясь в такт спетому, словно выпитому.

А вкруг него заунывно бродят люди со знакомыми и полузнакомыми лицами: Кольцов и Суриков, Блок и Есенин, Григорьевы Аполлон и Олег. И он их узнает, и путает, и выкликает, как на поверке, то Аполлона Есенина, то Модеста Саврасова.

И в то же время Новиков абсолютно современен в своем анахронизме. Он весь дитя добра и света и постмодерна торжество. Он живет в той России, в которой сегодня, в которой можно всю жизнь проплавать баттерфляем в унитазе, но уже не актуально, поскольку из актерской байки (а почему бы и нет) и из того же непристойного бассейна вновь является блоковская Фаина, незнакомка, прекрасная дама.

вспомнишь старую байку актёрскую
незабвенную фанни раневскую
с папироской в зубах беломорскою
обнажённую и богомерзкую

и волна беспричинная ярости
за волной поднимается гнева
вот какой ты сподобилась старости
голубиная русь приснодева

И тут перед поэтом, как в недавние баснословные года, неизбежно в полный рост опять встает вопрос: с кем вы, мастера культуры? И ничтоже сумняшеся, и даже ловко растопырив пальцы, он присягает:

Валы ревучи, грозны тучи,
и люди тоже таковы.
Но нет во всей вселенной круче,
чем царскосельские, братвы.

То есть ориентация не сменилась. Песня деформировалась, поскольку деформировались век и человек. Но это, упаси Боже, не деконструкция. Это та же песня, какой она сохранилась ли, уцелела ли, но не в библиотечном каталоге, а на нервных окончаниях. А потому, безусловно, Новиков не постмодернист.

Вообще, как представляется, постмодернизм по сути и в большинстве своем — чрезвычайно психически здоровое явление. Легче поверить в плачущего большевика, нежели в рыдающего Пригова. Сами по себе деконструкция, пастиш и иже с ними — вещи крайне структурированные, а оттого требующие здравого рассудка. Всякое разрушение, будучи не следствием стадного инстинкта, а плодом индивидуального законотворчества, немыслимо без исторически опробованных “холодного ума и чистых рук”. И цель сего деяния тоже сформулирована давно и гениально: старый мир разрушают для того, чтобы “кто был никем, тот станет всем”.

Но меньше всего мне хотелось бы сейчас оспаривать творческие и иные достижения постмодерна. Речь вовсе не о том.

И даже совсем о другом. О том, о чем говорить страшно, но необходимо.

О саморазрушении.

Ибо единственно неизменной составляющей песни на всем протяжении существования самодовлеющей песенной традиции в русской поэзии была, и как показывает творческий опыт Дениса Новикова, и есть неумолимая тяга к саморазрушению.

Всё сложнее, а эхо всё проще,
проще, будто бы сойка поёт,
отвечает, выводит из рощи,
это эхо, а эхо не врёт.

Что нам жизни и смерти чужие?
Не пора ли глаза утереть.
Что — Россия? Мы сами большие.
Нам самим предстоит умереть.

Помнится, что русская баллада всегда отличалась от французской тем, что взамен упорядоченности строфической требовала трагической развязки. Что понятие формы в России всегда (“чем случайней, тем вернее”) следовало из душевного порыва, а не из математического расчета. А свершившись, даже в пушкинские времена, было предметом полемики, раздора и коллизии, а не просто фактом нормативной поэтики.

А песня со своими стихийностью, цыганщиной, широтой размаха и сквозным драматизмом несла в себе аромат дурной метафизики. Будто бы песенной музой заведомо была не эмансипированная олимпийская барышня, а черный человек из есенинской поэмы. В песню — как в петлю. С тем самым, о чем Пушкин не написал, а пропел устами Вальсингама: “Всё, всё, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит...”

И получается, что поэт, обреченный на песню, автоматически приговаривался к самосожжению, саморазрушению и самоуничтожению. И чем больше был песенный дар поэта, тем страшней он был для читателя. Я убежден, что сегодня величайшего русского песенного поэта Александра Блока не любят именно потому, что боятся. Его предпочитают считать холодным, поскольку признать его жар, его горячность, его лихорадку практически означает подключиться к нему. Но такое включение чревато непредсказуемыми последствиями, а потому проще и просто здоровее закрыться от этой пламенной и всепоглощающей силы.

И Денису Новикову самому известно это разрушительное свойство песенного дара. И он предостерегает читателя.

Так знай, я призрак во плоти,
я в клеточку тетрадь,
ты можешь сквозь меня пройти,
но берегись застрять.

Там много душ ревёт ревмя
и рвётся из огня,
а тоже думали — брехня.
И шли через меня.

Подтверждаю, это не брехня, а чистая правда. И страшно не столько за Дениса Новикова. Вероятно, у него нет другого выхода, и не ему диктовать условия той игры, в которой он существует. Страшней за других, за тех, кто попадется, застрянет и не найдет сил вынырнуть из песенной бездны, такой же сладострастной и манящей, как юный Вертер.

Впрочем, для мобилизации жизненных сил всегда найдутся постмодернисты.

А у поэта Дениса Новикова тоже найдется охранная грамота. В конце концов, никто не сможет отнять у него веры в то, что осень

Пора золотая, я тоже
бываю порой золотым.
И каждого слова дороже
идущее следом за ним.
Строка на глазах дорожает,
как солнечный луч в сентябре,
и кажется, воображает,
что купит пощаду себе.

Владимир Александров